🌭 Канон: в секторе слушают ЖОПОЙ, не ушами (заказ @eyedshovel)

Фундаментальный реткон-сшивка: орган слуха = жопа. Душнота бьёт по слуху -> кровь из
жопы (не ушей); Гиннес-взрыв контузит тот же орган; кодекс 'не оборачиваться' буквален
(не подставлять слух-жопу). Правки в Прологе + новая секция физиологии в LORE.

Co-Authored-By: Claude Opus 4.8 <[email protected]>

2 files changed, 13 insertions, 2 deletions

diff --git a/LORE.md b/LORE.md
index a381558..2698340 100644
--- a/LORE.md
+++ b/LORE.md
@@ -24,6 +24,17 @@
   к продуву, видит в метановой мути, медленно стареет, почти бесплоден. Гильдия распалась в латентную эпоху;
   ловцы работают поодиночке.
 
+## Физиология сектора — слушают жопой
+В Анатомике орган слуха — **не ухо** (уши у жителей рудиментарны, декоративны), а **жопа**: звук
+ловят, различают и «внимают» именно ею. Отсюда весь сектор завязан:
+- **душнота** Пердабли — атака звуком-и-смыслом — бьёт по жопе; при ней идёт **кровь из жопы**,
+  а не из ушей (разрыв слуха). Прорыв Очка — заодно коллективная контузия слуха сектора.
+- «**подставить слух**» = подставить жопу; отвернуться и зажаться = не слушать. Кодекс дерьмака
+  «не оборачиваться на тех, кому нужно, чтоб ты был неправ» — **буквален**: не разворачивать к твари
+  слух-жопу, держать зажатым. Молчание+зажатость — и щит, и оружие против душноты.
+- пиво, музыку, приказы Проктора — всё принимают жопой; оттого газированный Гиннес, загнанный туда
+  же (см. Пролог), — двойное кощунство: напиток и слух в одном органе.
+
 ## Бестиарий
 - **Сфинктеры** — главные твари. Не звери и не люди: мутировавшие из тех, кого застал Прорыв Очка
   (шахтёры, солдаты, беженцы). Смыкаются кольцами мышц, «дышат» метаном, гнездятся в тепле.
diff --git a/kniga-1/glava-00-prolog.md b/kniga-1/glava-00-prolog.md
index ac71ce0..9ef35b2 100644
--- a/kniga-1/glava-00-prolog.md
+++ b/kniga-1/glava-00-prolog.md
@@ -26,7 +26,7 @@
 
 Дерьмака делают из человека мутагенной прошивкой, и берут в прошивку не самых умных, а самых пустых внутри — тех, кому не нужно быть правым, потому что им вообще ничего не нужно, кроме платы. Устойчивость к продуву у них в крови. Устойчивость к душноте — в характере. Пердабля лила в него смысл, а Казимиру было нечего ей ответить и незачем. Она говорила: «ты неправ», и он думал: да. Она говорила: «ты не понял стандарт», и он думал: не понял, и не пойму, и денег мне за понимание не платят. Ей не за что было зацепиться. Спор нельзя сделать вечным с тем, кто не начал его ни на секунду.
 
-Он шёл к ней сквозь монолог, как сквозь встречный ветер, и кровь из ушей шла всё сильнее, и в глазах темнело от давления чужой правоты, но он шёл. На последних шагах Пердабля сменила тон — впервые за всё время в её голосах прорезалось что-то живое, почти умоляющее: «постой, но ведь если рассмотреть краевой случай, если только выслушать до конца, я почти закончил, мне осталось про выравнивание, про строгий алиасинг, ты же не можешь уйти, не дослушав, это невежливо, это некорректно, это—»
+Он шёл к ней сквозь монолог, как сквозь встречный ветер, и кровь из жопы шла всё сильнее — уже не от Гиннеса, а от неё: душнота бьёт по слуху, а слух в секторе один, и он не там, где у людей со звёзд, — и в глазах темнело от давления чужой правоты, но он шёл. На последних шагах Пердабля сменила тон — впервые за всё время в её голосах прорезалось что-то живое, почти умоляющее: «постой, но ведь если рассмотреть краевой случай, если только выслушать до конца, я почти закончил, мне осталось про выравнивание, про строгий алиасинг, ты же не можешь уйти, не дослушав, это невежливо, это некорректно, это—»
 
 Клинок вошёл в центральный рот. Пердабля не закричала. Пердабля поправила его — «удар пришёлся на два миллиметра выше оптимального» — и наконец, впервые в жизни не докончив фразу, умолкла.
 
@@ -44,7 +44,7 @@
 
 Казимир латы не взял. Он вообще ничего оттуда не вынес — ни железа, ни платы, ни правоты.
 
-Из пятерых он вышел один, и караванщику сказал только, что сервоприводы забрать нельзя; почему — объяснять не стал, потому что объяснять значит начать говорить, а говорить он в тот день зарёкся надолго. С тех пор в правом ухе у него звенит — тонко, ровно, на одной ноте, будто далеко кто-то так и не докончил фразу и ждёт, когда обернёшься и дашь себя поправить.
+Из пятерых он вышел один, и караванщику сказал только, что сервоприводы забрать нельзя; почему — объяснять не стал, потому что объяснять значит начать говорить, а говорить он в тот день зарёкся надолго. С тех пор в жопе у него звенит — тонко, ровно, на одной ноте, будто далеко кто-то так и не докончил фразу и ждёт, когда обернёшься к нему слухом и дашь себя поправить.
 
 Он не оборачивается. Это и есть весь его кодекс: не оборачиваться на тех, кому нужно, чтоб ты был неправ. Но иногда, на грани сна, он слышит не звон, а два голоса разом — как старик у порога слагает с себя имя, а один рот в глубине архива так и не договаривает про выравнивание, — и не знает, кого из двоих в тот день убил по-настоящему.