## Глава 2. Шептун

В гнездо без проводника не лезут. Это Казимир усвоил ещё в оральную эпоху, когда гильдия была
жива и хоронила молодых пачками: карту отвалов метан меняет каждую неделю, а тот, кто ходил по
ней в прошлый раз, обычно уже не расскажет. Салом проводника нашёл сам — привёл под утро,
подтолкнул в спину и вышел, будто стыдился.

Проводником оказалась женщина. Или то, что ею было. Она сидела на пороге конюшни, обхватив
колени, и дышала часто, мелко — так дышат, когда лёгкие уже наполовину не свои. Кожа на шее
пошла складками, тугими кольцами, и складки эти жили сами по себе, чуть смыкаясь и размыкаясь
в такт дыханию. Казимир видел такое не раз. Ранняя стадия. Ещё человек — но уже слышит зов.

— Тебя как звать, — сказал он.

Она открыла рот, и вышел не голос — сухой, рвущийся шёпот, едва слышный, будто шелест песка о песок. Голос уходит первым — он всегда уходит первым; у неё остался один этот шелест, и на каждое слово нужен был отдельный вдох. В посёлке её так и звали: Шептун. Что кличка мужского рода, а она женщина, — тут никого не смущало: в секторе на такое давно плевать.

— Понятно. — Он присел рядом, чтоб не смотреть сверху. — Салом сказал, ты знаешь дорогу в отвалы.

Кивок. И следом — жест, которого он ждал и которого не любил: два пальца к губам, вдох.
Цена. Она вела не за монету. За монету в Промежности уже не купишь того, что ей нужно.

Казимир достал плоскую склянку. Внутри дрожала капля — густая, серо-перламутровая, тяжёлая, как
ртуть. Чистый вздох, основа его эликсиров, законный для гильдии и петля для всех прочих. Шептун
потянулась к склянке всем телом, и кольца на шее сжались голодно.

Он не отдал сразу.

— Знаешь, что это тебя туда и тянет, — сказал он тихо, не в упрёк, а как ставят диагноз. — Не
Салом. Не я. Вот это. Чем больше вздоха — тем ближе гнездо. Ты меня ведёшь не по карте. Ты меня
ведёшь домой. К своим.

Она посмотрела на него, и в глазах — ещё вполне человеческих, серых, усталых — не было ни обиды,
ни страха. Было то, что бывает у людей, которые давно всё про себя поняли и перестали спорить.
Она наклонилась ближе и заговорила — тем самым шёпотом, роняя по слову, с отдельным вдохом на каждое:

*— Чистый не убивает. Палёный убивает. Я беру у тебя чистый — значит, ты добрее барона.*

Казимир не ответил сразу. Логика была безупречной и оттого мерзкой. Он и вправду был добрее барона,
что резал уличную смолу мелом и трупным ядом и хоронил Промежность по вздошнику в неделю. Он давал
ей чистое. Он продлевал ей и жизнь, и мутацию одновременно — одним и тем же жестом. Всякая милость
в Анатомике была такой: спасала от быстрой смерти в пользу медленной, и называла это добротой.

— Проктор запретил вздох, — сказал он, больше себе. — Думал, спасёт вас. А вышло — чистый исчез,
палёный залил окраины, и теперь вас косит не смола, а то, чем её разбавили. Запрет не убил вздох.
Запрет убил чистый вздох. — Он усмехнулся без веселья. — В министерстве это назвали Выхлопной
Гигиеной. Сделали газ, обкурили им полсектора, а после запретили дышать чисто и вписали себе в
заслугу заботу о лёгких.

Шептун качнула головой и прошелестела — резче прежнего, будто на это ушёл весь остаток голоса:

*— Не лечи меня речью. Лечи склянкой. Или иди в гнездо сам и сдохни без карты.*

Справедливо. Он отдал склянку.

Она вдохнула — не жадно, а умело, экономно, как человек, знающий цену каждой капле лучше любого
аптекаря. Кольца на шее разгладились, дыхание выровнялось, и на миг она стала почти прежней:
женщина как женщина, лет тридцати, с тонкими руками. Потом подняла глаза к хребту, за которым
дымил Прорыв, и Казимир увидел, как в них зажглось то самое — тяга, зов, дорога. Вздох показывал
ей путь. Её путь и его путь на ближайшие сутки совпали.

Она встала, кивнула на восток и пошла, не оборачиваясь. Казимир накинул сбрую на Гнуса и двинул
следом, и по дороге думал не о плате и не о гнезде.

Он думал о том, что ведёт его туда наркоманка, которую вздох превращает в то, что он нанят убивать.
Что убьёт он, скорее всего, таких же, как она, — только на пару лет дальше по дороге. Что фактор
Салом греет посёлок скважиной, барон травит его палёным вздохом, министерство сделало и газ, и
запрет, а виноватой все назовут вот эту женщину, у которой от голоса остался один шёпот, — и которая
единственная в Промежности не соврала ему ни разу.

Тварей в секторе Анатомика хватало. Просто почти ни одна из них не была той, за чью голову платят.

*Продолжение — глава 3. Спуск.*