# Книга первая. Кровь и Метан

## Глава 1. Контракт на Промежность

Метан над Промежностью в тот вечер лежал плотный, как войлок, — жёлто-бурый, с ржавыми
прожилками там, где закатное солнце сектора ещё продавливало муть. Казимир натянул респиратор
выше, к переносице, и придержал ящера. Гнус фыркнул, недовольный запахом, и хозяин его понимал:
пахло старой войной. Так пахнет везде, где выхлопное оружие поработало лет двадцать назад и с тех
пор никто не прибрался.

Посёлок висел на склоне между двумя фронтами — оттого и звался Промежностью. По ту сторону
хребта была Жопа: столица, орбитальные лифты, министерства, свет. По эту — ничейные пустоши,
за которыми, если верить картам, начиналась уже Писька. Казимир картам не верил. Границы в
Анатомике рисовали победители, а победителей тут не было с латентной эпохи.

Ворота ему открыли не сразу. Сначала в щель посмотрел ствол, потом — глаз, потом мальчишка
разглядел на плече всадника выжженный тавром знак ловца: разомкнутое кольцо. Знак действовал
быстрее любой грамоты. Ствол убрался, ворота скрипнули, и мальчишка сказал, глядя мимо:

— Фактор ждёт. С полудня ждёт. Думали, не приедешь.

— Приезжаю, когда платят вперёд половину, — ответил Казимир и слез. Ноги затекли; он был в
седле с рассвета, а до этого — трое суток по пустоши, где ел только то, что не пахло продувом.
Таких вещей в пустоши мало.

Фактор Салом принял его в бывшей заправочной станции, единственном здании с целой крышей.
На стене висел выцветший портрет Верховного Проктора Пукина — обязательный, засиженный, с
подтёком копоти через лицо, будто планета сама расписалась в отношении. Салом был толст той
особой толщиной пограничного чиновника, что растёт не от сытости, а от страха: жрут впрок,
когда каждый обоз может стать последним.

— Ловец, — сказал он и не подал руки. Никто не подавал. От ловцов, считалось, передаётся то,
что сделало их ловцами. — Гнездо. За старым лифтом, в отвалах Прорыва. Жрут моих мусорщиков.
Четверых за месяц. Мусорщики — это доход, ловец. Отвалы — единственное, что кормит Промежность.

— Сколько тварей.

— Кто ж их считал. Много. Смыкаются в кольца, стоит подойти. Одного видели с руку толщиной.

Казимир слушал вполуха. Не потому что скучно — потому что заказчики всегда врут одинаково, и
интересна не сама ложь, а её форма. Салом говорил «жрут», но сфинктеры не едят людей; они
дышат метаном, а мясо им без надобности. Салом говорил «твари», но не сказал «убивают», хотя
для торга это было бы сильнее. Человек выбирает слова, когда хочет спрятать другие.

— Плата, — сказал Казимир.

— Двести. Половина сейчас.

— Триста. И покажешь, откуда взялось гнездо.

Салом дёрнулся так, будто ловец ткнул пальцем в незажившее.

— Оттуда и взялось, откуда все. Из Прорыва. Двадцать лет копится.

— Гнёзда не «копятся». Гнёзда вьют, где стало тепло. Двадцать лет было холодно, а месяц назад
стало тепло. Что ты включил, фактор, месяц назад?

Тишина в заправочной сделалась плотной, как метан снаружи. Портрет Пукина смотрел копотью.
Салом сел, и стул под ним пожаловался.

— Скважину, — сказал он наконец, тихо. — Старую геотермалку в отвалах. Свет в посёлке гас,
люди роптали, обоз с реактором не пришёл — второй год не приходит, Жопе не до нас, у них СВО,
у них «операция завершена». Я запустил скважину. Тепло пошло вниз, в отвалы. А через две недели
полезли они. — Он поднял глаза, и в них было не раскаяние, а расчёт человека, который уже всё
для себя решил и теперь торгуется с совестью о цене. — Я не знал, что там гнездо. А теперь знаю,
что если скважину заглушить — посёлок замёрзнет к зиме. Дети замёрзнут, ловец. Так что не «что
я включил». А кого мне морозить: своих сейчас или тварей потом.

Вот это Казимир уважал. Не самого Салома — форму его лжи. Она наконец стала честной.

— Покажешь скважину, — сказал он. — И не заглушай, пока я не гляну. Может, греть можно так,
чтоб им было холодно, а вам тепло. А может, и нельзя. Тогда решать будешь ты, а не я. Я ловец,
а не проктор.

Ночь он провёл в конюшне, рядом с Гнусом, — так спокойнее и ящеру, и людям. Перед сном
проверил снаряжение: два клинка (серебро против плоти, сталь против того, что притворяется
плотью), склянки с эликсирами гильдии — «Кошка» для метановой тьмы, «Продувка», от которой
кровь ловца сама становится ядом, — и старый жетон, разомкнутое кольцо, тёплый от кармана.
Он не носил его на виду. Кольцо гильдии значило теперь одно: остался последний, кто помнит,
как это было — когда за тварей ещё платили не посёлки, а короны, и когда сфинктеры ещё были
людьми, которых ты знал по имени.

Утром, на пути к отвалам, метан расступился, и Казимир увидел Прорыв Очка целиком — впервые
за пятнадцать лет. Гигантская воронка в коре планеты, чёрная губа кратера, ржавые рёбра
рухнувшего орбитального лифта, уходящие в небо и никуда. Внизу, в тёплом мареве над скважиной,
что-то двигалось — медленно смыкалось и размыкалось, дышало, ждало. Стая. И у стаи, он знал
это лучше всех в секторе, была память. Может, даже длиннее его собственной.

Гнус заупрямился и встал. Казимир не стал его гнать. Он сидел в седле над кратером, где двадцать
лет назад закончилась одна его жизнь и началась эта, и думал не о плате, не о склянках и не о
кодексе. Он думал, узнает ли кого-нибудь там, внизу. И чего он больше боится — что не узнает.
Или что узнает.

*Продолжение — глава 2.*